Врубель Михаил Александрович

Врубель с супругой

Будущий художник родился в 1856 году — в год коронации Александра II Освободителя; последние его произведения созданы в 1906 году, то есть во время первой русской революции, события которой никак не могли волновать тогда уже безвозвратного затворника дома скорби. Первые вполне самостоятельные произведения относятся к 1884-1885 годам. Таким образом, период творческой активности Врубеля сравнительно невелик — чуть более двадцати лет.
Врубель долгое время казался появившимся именно неизвестно откуда. Затруднительно казалось определить происхождение его стиля, его индивидуальной манеры. На поверхности этот индивидуальный стиль легко узнаваем: это манера трактовать видимые формы в виде мозаики мазков, кубизированная орнаментация объемной формы. Впоследствии, уже после смерти Врубеля, русские критики любили говорить о том, что именно Врубель был провозвестником кубизма.
Главенствующей тенденцией в современном Врубелю искусстве был импрессионизм. Искусство Врубеля, прошедшего мимо импрессионизма, можно считать выпадом со стороны академической системы. Но, следовательно, это актуализация и активизация того самого академизма, который постоянно был дискредитируем на протяжении всего XIX века, начиная с романтизма, потом у передвижников, потом у импрессионистов. Понять, а главное, смириться с тем, что один из выдающихся мастеров изобразительной формы в русском искусстве конца века, каким является Врубель, — ‘переиздание’ академизма, было нелегко.
В эпоху соцреализма, в контексте сугубо идеологических кампаний против формализма и космополитизма, Врубель оказался причисленным к стану декадентов и формалистов. Слово ‘декадент’ было произнесено еще при жизни Врубеля, но в эпоху соцреализма оно стало клеймом, обрекавшим художника на забвение. Поэтому, когда преданное забвению стало выходить на свет, но академизм сохранял репутацию сугубо реакционного явления в искусстве XIX столетия, сопрягать Врубеля и академизм было настолько не с руки и неудобно, что этой связи предпочитали просто не замечать, и поэтому Врубель оставался воистину странником, пришедшим неизвестно откуда.
Необходимо также иметь в виду, что еще в первой трети XIX века довольно тесно сращенный с поздним романтизмом академизм оказался транслятором подзабытой во второй половине XIX века, в передвижническую эпоху, романтической традиции. И творчество Врубеля — это вариант возрождения романтизма на почве академического понимания формы. В этой связи — знаменательный биографический момент. Последние слова Врубеля, обращенные к служителю, опекавшему его в лечебнице, были: ‘Собирайся, Николай, поедем в Академию’.

Мать Врубеля умерла, когда мальчику было три года. Когда ему было семь, отец женился вторично. Мачеха Елизавета Христиановна (урожденная Вессель) — серьезная пианистка с хорошей школой, и маленький Врубель был ее внимательным слушателем. Внутрисемейные отношения, насколько можно судить по сохранившимся свидетельствам, были вполне благополучны; интонация врубелевских писем, когда дело касается семейственных и родственных отношений, в своей почтительности лишена какого бы то ни было притворства, равно как и неискренних преувеличений. Но теплые дружественные отношения Врубель сохранил впоследствии лишь со старшей сестрой Нютой: она была воистину добрым гением художника. Именно из переписки с ней, а также из ее воспоминаний мы узнаем о ранних проявлениях артистической натуры будущего художника, о тех моментах житейской биографии, которые существенны для понимания его творческого становления и облика. Вообще, по воспоминаниям сестры, ‘элементы живописи, музыки и театра стали с ранних лет его жизненной стихией’.

Отец Врубеля — строевой офицер, участвовавший в Крымской кампании, впоследствии избрал стезю военного юриста; долг службы требовал частых перемещений: Врубель родился в Омске, закончил гимназию в Одессе. Художественные задатки, видимо, были обнаружены рано; во время кратковременного пребывания в Петербурге отец водил восьмилетнего мальчика в рисовальные классы Общества поощрения художников, годом позже в Саратове он занимался у частного педагога, обучавшего его рисованию с натуры, потом посещал рисовальную школу в Одессе.
По сохранившимся врубелевским письмам гимназического периода вырисовывается довольно отчетливый образ: типичный отличник, отчасти — в меру, приличную естественному юношескому кокетству, — пижон, общительный, начитанный, с многообразными музыкально-театрально-литературными интересами, щеголяющий иностранными словечками и комичными галлицизмами, играющий красотами эпистолярного слога не столько от избытка литературной фантазии, сколько от желания быть забавным в скучном жанре родственной переписки.

Окончив гимназию с золотой медалью, Врубель в 1874 году поступил на юридический факультет Петербургского университета. В первые годы университетской учебы ему довелось быть гувернером и домашним учителем в семействе, с которым летом 1875 года он совершил первую заграничную поездку в Швейцарию, Германию и во Францию.
Увлечение любительским рисованием продолжалось и в этот период. Образцами для подражания служили не произведения ‘большого искусства’, а образы и стилистика журнальной репродукционной гравюры. Отсюда — пристрастие к иллюстрированию популярных литературных произведений, а в формальных приемах — театрализованная патетика и щеголеватый штрих, имитирующий движение резца по металлу. Например, в исполненном пером рисунке Свидание Анны Карениной с сыном (1878) . Уже здесь, в этом раннем произведении есть то, что будет отличать сочинения Врубеля всегда: любовь к подробностям, вкус к сочинению ‘околичностей’. Закрученные в орнаментальный узор с ломкими гранями складки одеяния, смятая драпировка на стуле, брошенные на ковер зонтик и перчатки образуют мастерски исполненную натюрмортную постановку, где предметы кажутся наэлектризованными энергией мятежных страстей, они выражают их даже более красноречиво, чем устрашающие, но при этом достаточно банальные позы, жесты и лица участников сцены.
Талант и призвание, наконец, взяли свое: по окончании университета, после отбытия воинской повинности, осенью 1880 года Врубель поступил в петербургскую Академию художеств, где с 1882 года начал занятия в классе профессора Павла Петровича Чистякова — всеобщего учителя, как называл его Илья Репин, так как у него учились и сам Репин, и Василий Суриков, и Василий Поленов, и Валентин Серов, и Виктор Васнецов, и Врубель.

В пространстве, где звучат разговоры об искусстве, имя Врубеля издавна окружено ореолом легенды. Художественные репутации получаются ‘из воздуха’ непостижимым образом. В разных пропорциях в них смешиваются домысел, легенда, миф.
Корень всякой легенды – удивительное, странное. От слова ‘странное’ происходит слово ‘странник’. Собственно, художник – это и есть человек, который, влекомый своим даром или призванием, способен вдруг свернуть с надежных, проторенных путей очевидно полезной практической деятельности и посвятить себя ‘бесполезному’. Откуда берется такая способность – это тайна. А потому изначально отмеченная такой способностью артистическая натура заключает в себе таинственность странного. Странник — тот, кто шествует неведомо откуда неведомо куда. Он как бы чужестранец и немножко ‘не от мира сего’. Можно в этой связи заметить, что в знаменитейших произведениях русской живописи (Явление Христа народу, Боярыня Морозова, Христос и грешница) знаменитейшие русские художники — Александр Иванов, Василий Суриков, Василий Поленов — наделяют автопортретными чертами фигуры странников. Видя себя в ином времени и пространстве, отрешенными от прямого участия в изображаемых событиях, они во всех трех случаях являются в образе немых Показания свидетелей и очевидцев, словно исполняющих завет ‘и виждь, и внемли’. Совершеннейшим воплощением этого состояния является автопортретный этюд Иванова Путешественник (1840-е).

Врубель оставил большое количество автопортретов, главным образом графических. Каким же в этих автопортретах являет себя Врубель относительно той миссии, которую олицетворяют автопортретные персонажи названных мастеров? Сопоставим один из самых ранних графических автопортретов Врубеля 1885 года с ивановским автопортретом в образе странника. У Иванова широко отверстый взгляд устремлен по диагонали вверх так, как бывает тогда, когда взор подъемлется к небу. Во врубелевском автопортрете голова наклонена так, как бывает, когда что-либо миниатюрное разглядывают в лупу. И хотя на самом деле взгляд устремлен перед собой, в зеркало, он сохраняет при этом ту сосредоточенную пристальность к исчезающе малому, как если бы он наблюдал, как на холодном, прозрачном стекле постепенно истаивает туманистый след теплого дыхания — и в развязке взгляд остается один на один с пустотой, несуществованием. Взгляд Иванова — в широту объемлющего мир небосвода; внимание Врубеля словно силится проникнуть сквозь границу, за которой все сущее исчезает в невидимости, перестает быть очевидным.

В поздних автопортретах Врубеля мы должны будем отметить еще одну особенность: горделиво-самодостаточное, замкнутое выражение лица (Автопортрет, 1904) . Постоянно сохраняется горькая, жесткая складка губ, как бы ‘печать на устах’. Иванов некогда рассуждал о том, что ‘поэт русский должен быть в духе азиатском, в виде пророка’; во врубелевской Голове пророка (1904-1905) , которую можно считать версией автопортрета, и в одновременной этому изображению серии автопортретов 1904-1905 годов — везде сохраняется эта ‘печать’. Но если миссия пророка — ‘глаголом жечь сердца людей’, то врубелевский пророк поражает как раз обратным выражением. Он словно выступает носителем тайны, которая замыкает ему уста. Итак, уже в этих моментах своего творческого и художественного облика Врубель оказывается в отношении полемики к традиционным мотивам и образам русского искусства.

Не всякий художественный мир и не всякая творческая биография одинаково предрасполагают к мифотворчеству, интенсивность легендарного ореола, разумеется, у разных художников разная. В этом отношении Врубель среди русских художников прочно держит первое место. Первоисточник легенды, как было сказано, — удивительное, таинственное. У непонятного, кроме того, тоже есть оттенки: загадочное, странное или необычное… Иногда оно может выступать просто как редкое, то, что нечасто встречается в биографиях русских художников.
Конечно, удивительное и странно-интригующее под номером один — это то, что Врубель закончил жизнь в психиатрической клинике. Его сумасшествие странным образом, уже в глазах его современников, бросало отсвет на его искусство. Например, Стасов с некоторым как бы даже облегчением воспринял весть о психической болезни Врубеля, как-то, что вроде бы объясняло врубелевские ‘странности’, в частности его привязанность к демонической теме. Существенен при этом не только сам факт трагической жизненной развязки, но и то, что Врубель пробыл в психиатрической лечебнице сравнительно долго — с 1902 по 1910 год, год его смерти. Ему было уже все равно, что его, имевшего репутацию первого и главного декадента среди живописцев, произвели в академики; он не знал о триумфальном успехе в России и Европе того самого ‘Мира искусства’, в первых выставках которого он участвовал; он не был свидетелем событий первой русской революции — все это прошло мимо него. Получилось так, что период его болезни оказался в русской истории, в том числе культурной, чрезвычайно насыщенным событиями. Врубель, продолжая существовать, рано был выключен из культурной среды своего времени и уже при жизни отошел в область легенды. Например, художники ‘Голубой розы’, экспонировавшие на своих выставках произведения Врубеля вместе с картинами Борисова-Мусатова, предъявляли его в качестве своего учителя, того, от кого они исходят в своем творчестве; для литераторов-символистов (Александра Блока, Андрея Белого) Врубель — художественный прецедент, аргумент в их эстетическом и творческом самоутверждении, вполне состоявшееся и занявшее место в истории искусства явление, — хотя он еще жив. Такое, конечно, бывает не со всяким художником. Речь на могиле Врубеля в день его похорон 3 апреля 1910 года произнес Александр Блок; в том же году она была отредактирована для печати.

Еще один интригующий момент биографии Врубеля: уже в процессе болезни, после того, как он попал в лечебницу (а он сменил их несколько), у него были моменты просветления, когда он мог работать. И вот тогда-то были созданы его последние шедевры, в частности графические, к которым относятся зарисовки с натуры сцен в интерьерах лечебницы и за окном — Обдумывает ход (Игра в шахматы) (1903-1904); Кровать (из цикла Бессонница, 1905 ); Дерево у забора (1903-1904). Одним из последних произведений Врубеля является Портрет поэта Валерия Яковлевича Брюсова (1906).
Доктор Усольцев, в клинике которого лечился Врубель, оставил любопытные воспоминания, где написал: ‘Часто приходится слышать, что творчество Врубеля — больное творчество. Я долго и внимательно изучал Врубеля, и я считаю, что его творчество не только вполне нормально, но так могуче и прочно, что даже ужасная болезнь не могла его разрушить. Творчество было в основе, в самой сущности его психической личности… С ним не было так, как с другими, что самые тонкие, так сказать, последние по возникновению представления — эстетические — погибают первыми: они у него погибли последними, так как были первыми’. До тех пор, пока Врубель мог держать карандаш и мог видеть (в 1906 году наступила слепота) — он работал, выполняя не рисунки сумасшедшего, но произведения, относящиеся к шедеврам рисовального искусства, — и это тоже одна из удивительных особенностей его творческой биографии.

Долгое время Врубель был известен как талантливый и умелый декоратор, да и то лишь узкому кругу друзей и заказчиков. Для нас ‘популярный’ Врубель начинается с 1890 года, когда в Москве был написан Демон сидящий и созданы иллюстрации к произведениям Лермонтова в юбилейном издании к пятидесятилетию со дня смерти поэта. Однако в своей текущей современности, до 1896 года, до скандала с панно на нижегородской выставке, он являлся, так сказать, ‘придворным художником’ Саввы Мамонтова; он — одна из заметных фигур в абрамцевском кружке, он оформлял интерьеры особняков московских меценатов и буржуа, имея узкий круг клиентов, но он не участвовал в выставках, и ‘широкая публика’ о нем не знала. В 1896 году перед этой ‘широкой публикой’ предстал уже крепкий, сложившийся художник и выдающийся мастер. Произошло это вдруг, неожиданно — здесь тоже один из моментов биографии, прибавляющий яркости легендарному ореолу вокруг имени Врубеля.
Летом 1896 года в Нижнем Новгороде открывалась Всероссийская промышленная и сельскохозяйственная выставка, включавшая художественный отдел. На торцах павильона, где должен был расположиться этот отдел, под выгнутой крышей пустовали большие тимпаны. Курировавший художественно-оформительские работы на выставке Мамонтов заказал Врубелю выполнить для этих тимпанов панно на темы, предоставленные усмотрению художника. Врубель сочинил композиции на европейский — Принцесса Грёза (сказочная рыцарская легенда в сценической обработке популярного тогда французского драматурга Эдмона Ростана) и национальный — Микула Селянинович сюжеты. Эти панно были отвергнуты специально присланной из петербургской Академии художеств комиссией ‘как нехудожественные’. Тогда Мамонтов арендовал участок вблизи входа, где был в короткий срок сооружен павильон, или ‘балаган’, как выразился Константин Коровин, с громадными буквами на крыше ‘Панно Врубеля’. В этом павильоне они и экспонировались. Событие это наделало много шума в прессе. Кроме того, по настоянию Мамонтова на выставке экспонировались восемь картин Врубеля и его скульптура; в это же время проходили гастроли мамонтовской частной оперы в городском театре, где шел спектакль Гензель и Гретель в декорациях Врубеля, а в портале сцены красовался исполненный Врубелем ранее для той же Русской частной оперы занавес Неаполитанская ночь. Врубель, таким образом, был представлен в Нижнем всеми гранями своего творчества: дебют Врубеля был превращен Мамонтовым в бенефис.

Врубель — художник трех столиц. Он учился в Петербурге; первые крупные произведения были созданы в Киеве; наконец, он долгое время работал в Москве, а в широкий общественный свет он вышел в качестве экспонента ‘Мира искусства’, объединения именно петербургского, то есть его произведения снова вернулись в Петербург. Подобное географическое разнообразие не свойственно другим мастерам. Но важно не это. Важно то, что он везде — ‘как беззаконная комета в кругу расчисленном светил’, он всегда отмечен знаком принадлежности какому-то другому миру, чем тот, который привычен и понятен окружению, в котором он в данный момент оказывался. Академический педагог Чистяков говорил, что Врубель у него ‘перепекся’, то есть усвоил его систему как-то ‘слишком’. Но где бы он ни появился, в нем всегда был ощутим некий ‘излишек’: в Киеве он петербуржец; в Москве, еще сохранявшей дух и характер поленовского Московского дворика, он, прошедший школу киевского орнаментально-декоративного монументализма, слишком смел и одновременно витиеват.
Учиться в Академию Врубель пришел сравнительно взрослым уже человеком. В класс Чистякова он попал одновременно с Серовым, будучи почти на десять лет того старше: за его спиной университет и сравнительно долгий период дилетантских упражнений в рисунке.

Именно Чистяков рекомендовал его как способного мастера композиции Адриану Прахову, который тогда руководил реставрацией древних церквей и фресок в Киеве, а впоследствии курировал художественную часть исполнения росписей во Владимирском соборе. Так Врубель оказался в Киеве. И вот недавний еще ученик Академии, не имеющий опыта работы в монументальном роде, всего за один год создал ряд монументальных композиций: Сошествие Святого Духа на апостолов. Оплакивание, иконостас для Кирилловской церкви, дописал, имитируя, мозаику, одного из ангелов в барабане Софийского собора, через два года исполнил орнаменты на столбах Князь-Владимирского собора, уже тогда приводившие в изумление свободой сочинительской фантазии.

Именно в Киеве полностью сформировался Врубель-художник. И, пожалуй, главным событием в этом «обретении себя» стало путешествие в Венецию в 1884-1885 годах, истребованное у заказчиков для написания иконостаса Кирилловской церкви. «Перелистываю свою Венецию как полезную специальную книгу, а не как поэтический вымысел. Что нахожу в ней — интересно только моей палитре», — писал оттуда Врубель. В Венеции художник, разумеется, сполна мог напитаться впечатлениями от хрестоматийных образцов венецианского живописного величия, но на родине «королей живописи» он выделил для себя мастеров венецианского кватроченто. Внимание Врубеля ретроспективно развернуто в предысторию — туда, где сквозь колористические феерии Тициана, Тинторетто, Веронезе маячит, «брезжит» свет византийских мозаичных позолот со стен соборов Сан Марко и Торчелло. «Был я в Торчелло, радостно шевельнулось сердце — родная, как есть, Византия. Посмейтесь над человеком, находящимся в стране Тициана», — писал тогда Врубель в одном из писем.
Господствующей в живописи второй половины XIX века была пленэристическая тенденция, кульминацией которой стал импрессионизм. На этом фоне Врубель — принципиальный архаик. Он противостоял современному «оптическому натурализму» и тяготел к противоположной системе светоцвета, имевшей прецедент в средневековых монументальных техниках — мозаике и витраже. Первое знакомство Врубеля с византийскими мозаиками состоялось в Киеве. Но между современной живописностью станкового типа и монументальной светоцветописью Средневековья естественным посредником явилась Венеция — всемирный заповедник «колористической магии», также имеющей «византийские гены». Итак, отсюда ведет свое происхождение врубелевский колорит.
Тогда же в Киеве произошло то, что можно назвать обретением или (что одно и то же) осознанием собственного метода. Выработанная и ставшая техническим умением манера изображать отношения предмета и пространства на плоскости, эта манера в какой-то момент была увидена и понята как принцип действия, имеющий свой образ и подобие в изделиях природного творчества. Этот принцип, формотворческую идею можно определить как принцип или поэтику метаморфоз. Здесь первоосновной, зиждительный момент врубелевского искусства. В мастерской самой природы существуют творения, в которых этот принцип, идея метаморфозы явлена в конечном, конкретно-осязательном облике, например цветок или раковина. В самом деле, конечная форма, скажем, цветка среди других ему подобных творений и в каждый момент его существования выказывает способность равно быть и не быть именно в этой форме, способность преодолеть ее, преобразоваться. Подобно тому, как в раковине, если приставить ее к уху, слышатся шум, гул и звуки океанической бездны, так и в форме каждого отдельного цветка предстает весь мир метаморфоз или сам принцип превращений как форма и способ существования вот именно этой, созерцаемой здесь и теперь, конкретности. И это свойство быть воплощенным духом превращений есть собственно то, за что мы любим эти «вещи», что составляет их неувядаемую прелесть. Они олицетворяют чудо, а именно — парадокс конечной бесконечности.

Общечеловеческий опыт выделяет эти перлы творения как эстетические объекты, в которых сама природа выступает как бы художником, — объекты, обладающие, подобно рукотворным произведениям искусства, свойством «эстетической бесконечности». Всем знакомо свойство художественных созданий восстанавливать потребность вновь и вновь испытать чувство, именуемое эстетическим наслаждением — снова и снова слушать любимую мелодию, перечитывать знакомую книгу, смотреть виденную картину… Снова и снова, то есть бесконечно. «Конечная цель действования — именуемого «произведение искусства», — вызвать в ком-либо бесконечные превращения» (Поль Baлери).
«Эврика! — Я нашел!» — должен был воскликнуть Врубель, когда увидел, что у него получилось в серии цветочных этюдов 1886-1887 годов. Можно увидеть, как прием, принцип, формотворческая идея, торжествующая в этюдах цветов, претворяется во Владимирских эскизах, а потом в Демоне сидящем, и далее на протяжении 1890-х годов варьируется, подвергаясь вместе дифференциации и схематизации, в сочиненных, сделанных не с натуры произведениях, натурным фундаментом которых остаются киевские рисованные и акварельные цветы. Ангел с кадилом и свечой (1887) -сплошная цитата из одновременных этюдов цветов. Именно в них художник впервые нашел тот момент, где формотворчество природы и художественное формотворчество, бесцельная деятельность и деятельность целеполагающая узнают себя друг в друге, отождествляются в едином свойстве бесконечных вселенских метаморфоз. В узорах на морозном стекле неорганические кристаллизации являют образы органического растительного царства — листья, ветви, цветы: как будто бы кристаллы вспоминают, что они некогда были цветами, или же грезят о том, что они некогда превратятся в цветы. Врубелевский ангел и есть олицетворенный дух таких превращений. Он гений-посредник между кристаллической пластикой владимирских эскизов и мелосом врубелевской цветочной сюиты. В маньеристической томной грации силуэта, в узоре складок невесомого одеяния, непроизвольно напоминающих конфигурацию цветочных лепестков, он кажется человекоподобным двойником, как бы эльфом Белого ириса из акварельного этюда того же времени.

Работы художника:

Свидание Анны Карениной с сыном

Демон

Богатырь

Женская голова

Шиповник

Блюдо Садко

Автопортрет

Богоматерь с младенцем. Кирилловская церковь.Киев

Натюрморт.Подсвечник, графин и стакан

Пан

Портрет артистки Забелы-Врубель, жены художника, в летнем туалете

Сошествие Святого Духа на апостолов. Кирилловская церковь. Киев

Источник: vrubel-world.ru

Реклама
Запись опубликована в рубрике Живопись, ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ЛЮДИ, ИСКУССТВО. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s